Ворон Хуги и Корвин: философский спор во «Владениях Хаоса» Желязны

Пятую книгу Амбера обычно помнят по финалу: битва у Владений Хаоса, новый Лабиринт, начертанный по дороге. Я же каждый раз жду другую сцену, тихую. Корвин в одиночку пробирается к краю Хаоса, у странного дерева к нему подлетает ворон, и начинается спор, который старше и Амбера, и самого Желязны. Строго говоря, это редкое место в «Хрониках», где герою возражают не мечом, а метафизикой.

Ворона зовут Хуги (Hugi). В русских изданиях имя передают по-разному, а сам роман выходил как «Владения Хаоса» и как «Дворы Хаоса» (The Courts of Chaos, 1978). Спойлеры к пятой книге ниже будут; тем, кто её не дочитал, я бы советовал сначала дочитать.

О чём, собственно, спорят?

Позиция Хуги изложена коротко и честно (пересказываю близко к оригиналу, перевод мой). Вся беда — в «я»: в эго, которое запуталось между миром и Абсолютом. Мы вылупляемся и плывём по поверхности событий; иногда нам кажется, что мы на что-то влияем, и отсюда рождается стремление. А стремление — ошибка: оно плодит желания и раздувает ложное «я», тогда как достаточно просто быть. Взгляд надо держать на Абсолюте, а миражи и иллюзии — не замечать.

Корвин отвечает тоже коротко. Он любит одиночество, вполне доволен собой и — дословно — любит явления (phenomena). Он слишком долго живёт, чтобы не обдумать всё это, и называет речь ворона сносками к философии второкурсника. И главное: если согласованная реальность кажется тебе бесплодной, это говорит больше о тебе, чем о реальности; стереть её из виду — значит отступить.

Иначе говоря, сталкиваются две программы. Одна: желание — источник страдания, откажись от желания, и страдание кончится. Другая: желание и есть жизнь, а отказ от него — бегство, переодетое мудростью.

Откуда у ворона его философия?

Хуги, строго говоря, не выдумывает ничего нового, и Желязны, я думаю, знает это лучше меня. Связка «желание → страдание → угасание желания» — второй и третий из четырёх благородных истин Будды; жажду (tanhā) буддизм называет корнем страдания. Об этом хорошо и без упрощений написано в статье о Будде в Стэнфордской философской энциклопедии. Слова о «миражах и иллюзиях» звучат почти как индийская майя — мир как завеса, за которой единое.

Европейский голос у Хуги тоже есть. Это Артур Шопенгауэр: мир для него — проявление слепой воли, всякое стремление обречено на страдание, а выход — отрицание воли к жизни, аскеза и тишина. Шопенгауэр сам держал на столе Упанишады и с уважением писал о буддизме. Ход мысли подробно разобран в статье о Шопенгауэре той же энциклопедии. Если поставить рядом монолог Хуги и четвёртую книгу «Мира как воли и представления», совпадения бросаются в глаза.

Для Желязны эта территория, собственно, знакомая. За десять с лишним лет до «Владений Хаоса» он написал «Князя Света» — роман, где Будда буквально становится оружием против богов. То есть буддийскую логику он знал не по пересказам и спорить с ней умел.

А что отвечает Корвин — и кто ещё так отвечал?

Корвин не опровергает Хуги, и это, на мой взгляд, самое интересное (я долго этого не замечал). Он не говорит, что Абсолюта нет. Он говорит другое: я выбираю явления. То есть спор переносится с вопроса «что истинно?» на вопрос «что ценнее?» — с онтологии на иерархию ценностей.

У такого ответа тоже есть родословная. Фридрих Ницше начинал как восторженный читатель Шопенгауэра, а кончил тем, что увидел в проповеди отказа от воли болезнь: человек скорее захочет ничто, чем не захочет вовсе (это из «Генеалогии морали»). Его ответ — утвердить жизнь целиком, с болью и желанием; любовь к судьбе (amor fati). Подробности — в статье о Ницше у тех же стэнфордцев. Корвинское «мне нравятся явления» — очень ницшевская реплика, только без пафоса.

Ближе к нам, то есть уже в двадцатом веке, — Альбер Камю: мир не обязан иметь смысл, но из этого не следует, что надо сдаться; Сизифа, говорит Камю, следует представлять счастливым (статья о Камю). Корвин на пути к Хаосу — вполне Сизиф: камень, то есть Амбер, всё время катится вниз, а он упрямо тащит его обратно.

Почему ворон, и почему именно Хуги?

Тут, собственно, начинается то, ради чего я и сел писать. Имя Хуги отсылает к Хугину, одному из двух воронов Одина: Хугин значит «мысль», Мунин — «память». Это замечают и филологи, и внимательные читатели. В «Младшей Эдде» есть ещё один Хуги — в истории о Торе у великана Утгарда-Локи. Слуга Тора Тьяльви трижды бежит наперегонки с юношей по имени Хуги и трижды проигрывает. Потом выясняется: Тьяльви бежал против самой мысли, а мысль обогнать нельзя (пересказ мифа).

И дерево, у которого Корвин встречает ворона, зовётся Игг. Igg — одно из имён Одина, а Иггдрасиль — буквально «конь Игга», мировое древо, на котором Один висел ради знания. Желязны сажает на ветку мирового древа воплощённую Мысль, и Мысль говорит: не стремись.

Что делает с этим Корвин? Сначала отправляет ворона прочь. А когда тот возвращается и с удовольствием сообщает, что знал всё заранее, Корвин его убивает и съедает. Строго говоря, это лучший ответ в споре: не опровергнуть мысль, а переварить её и пойти дальше. Мысль, которую нельзя обогнать, оказывается вполне съедобной.

Кто об этом писал?

Признаюсь сразу: профессиональные философы о Хуги не писали — во всяком случае, я таких работ не нашёл. Писали филологи и читатели, и спор, как видно, обходится и без них.

• Филологи О. В. Анисимова и И. Макарова в статье о мифопоэтике британского и американского фэнтези (журнал «Litera», 2023, № 1, doi.org/10.25136/2409-8698.2023.1.39451) читают Хуги как альтер эго Корвина: ворон проговаривает вслух его собственные страхи и сомнения, а спор подводит героя к решению драться за Амбер. Там же — о том, что имя Корвина восходит к латинскому «ворон». Иначе говоря, герой-ворон спорит с вороном, то есть сам с собой.
• Писатель Раджан Ханна в перечитывании «Хроник» для журнала Reactor (29.08.2013) называет речь Хуги проповедью о нестремлении и растворении в Абсолюте, а главной силой Корвина считает как раз постоянное стремление.
• Блогер Кейл Коришев в заметке «Философия второкурсника» (25.11.2014) приводит большие куски диалога и спрашивает, зачем проповеднику бессмысленности так стараться обратить собеседника. Если ничто не важно, зачем ворону победа в споре?
• Бранвена Ллирска в блоге «Порог миров» («Мифологические корни имён и названий в „Хрониках Амбера“», 2018) разбирает Хуги, Игг и имя Корвина по-русски.

Вопрос Коришева, кстати, бьёт точнее любой цитаты из Ницше. Ворон, который учит, что желать — ошибка, очень хочет выиграть спор. Собственно, в этом и вся его философия: проповедь угасания желания, произнесённая с огромным желанием.

Что почитать после

• Сам роман — особенно главы между деревом Игг и краем Хаоса, медленно и дважды.
• «Князь Света» Желязны — тот же спор, развёрнутый на целую книгу, только Будда там на стороне бунта.
• «Миф о Сизифе» Камю — короткий, и после Корвина читается как комментарий к нему.

А теперь вопрос, на который у меня нет ответа. Если Хуги — голос самого Корвина, то кого он съел: собеседника или ту часть себя, которая хотела сдаться? И сделал ли он себя этим сильнее — или просто тише?